|
Часть первая
I
Бэла
Я ехал на перекладных из Тифлиса. Вся поклажа
моей тележки состояла из одного небольшого
чемодана, который до половины был набит путевыми
записками о Грузии. Большая часть из них, к
счастию для вас, потеряна, а чемодан с
остальными вещами, к счастью для меня, остался
цел.
Уж солнце начинало прятаться за снеговой хребет,
когда я въехал в Койшаурскую долину.
Осетин-извозчик неутомимо погонял лошадей, чтоб
успеть до ночи взобраться на Койшаурскую гору, и
во все горло распевал песни. Славное место эта
долина! Со всех сторон горы неприступные,
красноватые скалы, обвешанные зеленым плющом и
увенчанные купами чинар, желтые обрывы,
исчерченные промоинами, а там высоко-высоко
золотая бахрома снегов, а внизу Арагва,
обнявшись с другой безыменной речкой, шумно
вырывающейся из черного, полного мглою ущелья,
тянется серебряною нитью и сверкает, как змея
своею чешуею.
Подъехав к подошве Койшаурской горы, мы
остановились возле духана. Тут толпилось шумно
десятка два грузин и горцев; поблизости караван
верблюдов остановился для ночлега. Я должен был
нанять быков, чтоб втащить мою тележку на эту
проклятую гору, потому что была уже осень и
гололедица, - а эта гора имеет около двух верст
длины.
Нечего делать, я нанял шесть быков и нескольких
осетин. Один из них взвалил себе на плечи мой
чемодан, другие стали помогать быкам почти одним
криком.
За моею тележкою четверка быков тащила другую
как ни в чем не бывало, несмотря на то, что она
была доверху накладена. Это обстоятельство меня
удивило. За нею шел ее хозяин, покуривая из
маленькой кабардинской трубочки, обделанной в
серебро. На нем был офицерский сюртук без эполет
и черкесская мохнатая шапка. Он казался лет
пятидесяти; смуглый цвет лица его показывал, что
оно давно знакомо с закавказским солнцем, и
преждевременно поседевшие усы не соответствовали
его твердой походке и бодрому виду. Я подошел к
нему и поклонился: он молча отвечал мне на
поклон и пустил огромный клуб дыма.
- Мы с вами попутчики, кажется?
Он молча опять поклонился.
- Вы, верно, едете в Ставрополь?
- Так-с точно... с казенными вещами.
- Скажите, пожалуйста, отчего это вашу тяжелую
тележку четыре быка тащат шутя, а мою, пустую,
шесть скотов едва подвигают с помощью этих
осетин?
Он лукаво улыбнулся и значительно взглянул на
меня.
- Вы, верно, недавно на Кавказе?
- С год, - отвечал я.
Он улыбнулся вторично.
- А что ж?
- Да так-с! Ужасные бестии эти азиаты! Вы
думаете, они помогают, что кричат? А черт их
разберет, что они кричат? Быки-то их понимают;
запрягите хоть двадцать, так коли они крикнут
по-своему, быки все ни с места... Ужасные плуты!
А что с них возьмешь?.. Любят деньги драть с
проезжающих... Избаловали мошенников! Увидите,
они еще с вас возьмут на водку. Уж я их знаю,
меня не проведут!
- А вы давно здесь служите?
- Да, я уж здесь служил при Алексее Петровиче1,
- отвечал он, приосанившись. - Когда он приехал
на Линию, я был подпоручиком, - прибавил он, - и
при нем получил два чина за дела против горцев.
- А теперь вы?..
- Теперь считаюсь в третьем линейном батальоне.
А вы, смею спросить?..
Я сказал ему.
Разговор этим кончился и мы продолжали молча
идти друг подле друга. На вершине горы нашли мы
снег. Солнце закатилось, и ночь последовала за
днем без промежутка, как это обыкновенно бывает
на юге; но благодаря отливу снегов мы легко
могли различать дорогу, которая все еще шла в
гору, хотя уже не так круто. Я велел положить
чемодан свой в тележку, заменить быков лошадьми
и в последний раз оглянулся на долину; но густой
туман, нахлынувший волнами из ущелий, покрывал
ее совершенно, ни единый звук не долетал уже
оттуда до нашего слуха. Осетины шумно обступили
меня и требовали на водку; но штабс-капитан так
грозно на них прикрикнул, что они вмиг
разбежались.
- Ведь этакий народ! - сказал он, - и хлеба
по-русски назвать не умеет, а выучил: "Офицер,
дай на водку!" Уж татары по мне лучше: те хоть
непьющие...
До станции оставалось еще с версту. Кругом было
тихо, так тихо, что по жужжанию комара можно
было следить за его полетом. Налево чернело
глубокое ущелье; за ним и впереди нас
темно-синие вершины гор, изрытые морщинами,
покрытые слоями снега, рисовались на бледном
небосклоне, еще сохранявшем последний отблеск
зари. На темном небе начинали мелькать звезды, и
странно, мне показалось, что оно гораздо выше,
чем у нас на севере. По обеим сторонам дороги
торчали голые, черные камни; кой-где из-под
снега выглядывали кустарники, но ни один сухой
листок не шевелился, и весело было слышать среди
этого мертвого сна природы фырканье усталой
почтовой тройки и неровное побрякиванье русского
колокольчика.
- Завтра будет славная погода! - сказал я.
Штабс-капитан не отвечал ни слова и указал мне
пальцем на высокую гору, поднимавшуюся прямо
против нас.
- Что ж это? - спросил я.
- Гуд-гора.
- Ну так что ж?
- Посмотрите, как курится.
И в самом деле, Гуд-гора курилась; по бокам ее
ползали легкие струйки - облаков, а на вершине
лежала черная туча, такая черная, что на темном
небе она казалась пятном.
Уж мы различали почтовую станцию, кровли
окружающих ее саклей. и перед нами мелькали
приветные огоньки, когда пахнул сырой, холодный
ветер, ущелье загудело и пошел мелкий дождь.
Едва успел я накинуть бурку, как повалил снег. Я
с благоговением посмотрел на штабс-капитана...
- Нам придется здесь ночевать, - сказал он с
досадою, - в такую метель через горы не
переедешь. Что? были ль обвалы на Крестовой? -
спросил он извозчика.
- Не было, господин, - отвечал осетин-извозчик,
- а висит много, много.
За неимением комнаты для проезжающих на станции,
нам отвели ночлег в дымной сакле. Я пригласил
своего спутника выпить вместе стакан чая, ибо со
мной был чугунный чайник - единственная отрада
моя в путешествиях по Кавказу.
Сакля была прилеплена одним боком к скале; три
скользкие, мокрые ступени вели к ее двери.
Ощупью вошел я и наткнулся на корову (хлев у
этих людей заменяет лакейскую). Я не знал, куда
деваться: тут блеют овцы, там ворчит собака. К
счастью, в стороне блеснул тусклый свет и помог
мне найти другое отверстие наподобие двери. Тут
открылась картина довольно занимательная:
широкая сакля, которой крыша опиралась на два
закопченные столба, была полна народа.
Посередине трещал огонек, разложенный на земле,
и дым, выталкиваемый обратно ветром из отверстия
в крыше, расстилался вокруг такой густой
пеленою, что я долго не мог осмотреться; у огня
сидели две старухи, множество детей и один
худощавый грузин, все в лохмотьях. Нечего было
делать, мы приютились у огня, закурили трубки, и
скоро чайник зашипел приветливо.
- Жалкие люди! - сказал я штабс-капитану,
указывая на наших грязных хозяев, которые молча
на нас смотрели в каком-то остолбенении.
- Преглупый народ! - отвечал он. - Поверите ли?
ничего не умеют, не способны ни к какому
образованию! Уж по крайней мере наши кабардинцы
или чеченцы хотя разбойники, голыши, зато
отчаянные башки, а у этих и к оружию никакой
охоты нет: порядочного кинжала ни на одном не
увидишь. Уж подлинно осетины!
- А вы долго были в Чечне?
- Да, я лет десять стоял там в крепости с ротою,
у Каменного Брода, - знаете?
- Слыхал.
- Вот, батюшка, надоели нам эти головорезы;
нынче, слава богу, смирнее; а бывало, на сто
шагов отойдешь за вал, уже где-нибудь косматый
дьявол сидит и караулит: чуть зазевался, того и
гляди - либо аркан на шее, либо пуля в затылке.
А молодцы!..
- А, чай, много с вами бывало приключений? -
сказал я, подстрекаемый любопытством.
- Как не бывать! бывало...
Тут он начал щипать левый ус, повесил голову и
призадумался. Мне страх хотелось вытянуть из
него какую-нибудь историйку - желание,
свойственное всем путешествующим и записывающим
людям. Между тем чай поспел; я вытащил из
чемодана два походных стаканчика, налил и
поставил один перед ним. Он отхлебнул и сказал
как будто про себя: "Да, бывало!" Это
восклицание подало мне большие надежды. Я знаю,
старые кавказцы любят поговорить, порассказать;
им так редко это удается: другой лет пять стоит
где-нибудь в захолустье с ротой, и целые пять
лет ему никто не скажет "здравствуйте" (потому
что фельдфебель говорит "здравия желаю"). А
поболтать было бы о чем: кругом народ дикий,
любопытный; каждый день опасность, случаи бывают
чудные, и тут поневоле пожалеешь о том, что у
нас так мало записывают.
- Не хотите ли подбавить рому? - сказал я своему
собеседнику, - у меня есть белый из Тифлиса;
теперь холодно.
- Нет-с, благодарствуйте, не пью.
- Что так?
- Да так. Я дал себе заклятье. Когда я был еще
подпоручиком, раз, знаете, мы подгуляли между
собой, а ночью сделалась тревога; вот мы и вышли
перед фрунт навеселе, да уж и досталось нам, как
Алексей Петрович узнал: не дай господи, как он
рассердился! чуть-чуть не отдал под суд. Оно и
точно: другой раз целый год живешь, никого не
видишь, да как тут еще водка - пропадший
человек!
Услышав это, я почти потерял надежду.
- Да вот хоть черкесы, - продолжал он, - как
напьются бузы на свадьбе или на похоронах, так и
пошла рубка. Я раз насилу ноги унес, а еще у
мирнова князя был в гостях.
- Как же это случилось?
- Вот (он набил трубку, затянулся и начал
рассказывать), вот изволите видеть, я тогда
стоял в крепости за Тереком с ротой - этому
скоро пять лет. Раз, осенью пришел транспорт с
провиантом; в транспорте был офицер, молодой
человек лет двадцати пяти. Он явился ко мне в
полной форме и объявил, что ему велено остаться
у меня в крепости. Он был такой тоненький,
беленький, на нем мундир был такой новенький,
что я тотчас догадался, что он на Кавказе у нас
недавно. "Вы, верно, - спросил я его, -
переведены сюда из России?" - "Точно так,
господин штабс-капитан", - отвечал он. Я взял
его за руку и сказал: "Очень рад, очень рад. Вам
будет немножко скучно... ну да мы с вами будем
жить по-приятельски... Да, пожалуйста, зовите
меня просто Максим Максимыч, и, пожалуйста, - к
чему эта полная форма? приходите ко мне всегда в
фуражке". Ему отвели квартиру, и он поселился в
крепости.
- А как его звали? - спросил я Максима Максимыча.
- Его звали... Григорием Александровичем
Печориным. Славный был малый, смею вас уверить;
только немножко странен. Ведь, например, в
дождик, в холод целый день на охоте; все
иззябнут, устанут - а ему ничего. А другой раз
сидит у себя в комнате, ветер пахнет, уверяет,
что простудился; ставнем стукнет, он вздрогнет и
побледнеет; а при мне ходил на кабана один на
один; бывало, по целым часам слова не добьешься,
зато уж иногда как начнет рассказывать, так
животики надорвешь со смеха... Да-с, с большими
был странностями, и, должно быть, богатый
человек: сколько у него было разных дорогих
вещиц!..
- А долго он с вами жил? - спросил я опять.
- Да с год. Ну да уж зато памятен мне этот год;
наделал он мне хлопот, не тем будь помянут! Ведь
есть, право, этакие люди, у которых на роду
написано, что с ними должны случаться разные
необыкновенные вещи!
- Необыкновенные? - воскликнул я с видом
любопытства, подливая ему чая.
- А вот я вам расскажу. Верст шесть от крепости
жил один мирной князь. Сынишка его, мальчик лет
пятнадцати, повадился к нам ездит: всякий день,
бывало, то за тем, то за другим; и уж точно,
избаловали мы его с Григорием Александровичем. А
уж какой был головорез, проворный на что хочешь:
шапку ли поднять на всем скаку, из ружья ли
стрелять. Одно было в нем нехорошо: ужасно падок
был на деньги. Раз, для смеха, Григорий
Александрович обещался ему дать червонец, коли
он ему украдет лучшего козла из отцовского
стада; и что ж вы думаете? на другую же ночь
притащил его за рога. А бывало, мы его вздумаем
дразнить, так глаза кровью и нальются, и сейчас
за кинжал. "Эй, Азамат, не сносить тебе головы,
- говорил я ему, яман2
будет твоя башка!"
Раз приезжает сам старый князь звать нас на
свадьбу: он отдавал старшую дочь замуж, а мы
были с ним кунаки: так нельзя же, знаете,
отказаться, хоть он и татарин. Отправились. В
ауле множество собак встретило нас громким лаем.
Женщины, увидя нас, прятались; те, которых мы
могли рассмотреть в лицо, были далеко не
красавицы. "Я имел гораздо лучшее мнение о
черкешенках", - сказал мне Григорий
Александрович. "Погодите!" - отвечал я,
усмехаясь. У меня было свое на уме.
У князя в сакле собралось уже множество народа.
У азиатов, знаете, обычай всех встречных и
поперечных приглашать на свадьбу. Нас приняли со
всеми почестями и повели в кунацкую. Я, однако
ж, не позабыл подметить, где поставили наших
лошадей, знаете, для непредвидимого случая.
- Как же у них празднуют свадьбу? - спросил я
штабс-капитана.
- Да обыкновенно. Сначала мулла прочитает им
что-то из Корана; потом дарят молодых и всех их
родственников, едят, пьют бузу; потом начинается
джигитовка, и всегда один какой-нибудь оборвыш,
засаленный, на скверной хромой лошаденке,
ломается, паясничает, смешит честную компанию;
потом, когда смеркнется, в кунацкой начинается,
по-нашему сказать, бал. Бедный старичишка
бренчит на трехструнной... забыл, как по-ихнему
ну, да вроде нашей балалайки. Девки и молодые
ребята становятся в две шеренги одна против
другой, хлопают в ладоши и поют. Вот выходит
одна девка и один мужчина на середину и начинают
говорить друг другу стихи нараспев, что попало,
а остальные подхватывают хором. Мы с Печориным
сидели на почетном месте, и вот к нему подошла
меньшая дочь хозяина, девушка лет шестнадцати, и
пропела ему... как бы сказать?.. вроде
комплимента.
- А что ж такое она пропела, не помните ли?
- Да, кажется, вот так: "Стройны, дескать, наши
молодые джигиты, и кафтаны на них серебром
выложены, а молодой русский офицер стройнее их,
и галуны на нем золотые. Он как тополь между
ними; только не расти, не цвести ему в нашем
саду". Печорин встал, поклонился ей, приложив
руку ко лбу и сердцу, и просил меня отвечать ей,
я хорошо знаю по-ихнему и перевел его ответ.
Когда она от нас отошла, тогда я шепнул Григорью
Александровичу: "Ну что, какова?" - "Прелесть! -
отвечал он. - А как ее зовут?" - "Ее зовут
Бэлою", - отвечал я.
И точно, она была хороша: высокая, тоненькая,
глаза черные, как у горной серны, так и
заглядывали нам в душу. Печорин в задумчивости
не сводил с нее глаз, и она частенько исподлобья
на него посматривала. Только не один Печорин
любовался хорошенькой княжной: из угла комнаты
на нее смотрели другие два глаза, неподвижные,
огненные. Я стал вглядываться и узнал моего
старого знакомца Казбича. Он, знаете, был не то,
чтоб мирной, не то, чтоб немирной. Подозрений на
него было много, хоть он ни в какой шалости не
был замечен. Бывало, он приводил к нам в
крепость баранов и продавал дешево, только
никогда не торговался: что запросит, давай, -
хоть зарежь, не уступит. Говорили про него, что
он любит таскаться на Кубань с абреками, и,
правду сказать, рожа у него была самая
разбойничья: маленький, сухой, широкоплечий... А
уж ловок-то, ловок-то был, как бес! Бешмет
всегда изорванный, в заплатках, а оружие в
серебре. А лошадь его славилась в целой Кабарде,
- и точно, лучше этой лошади ничего выдумать
невозможно. Недаром ему завидовали все наездники
и не раз пытались ее украсть, только не
удавалось. Как теперь гляжу на эту лошадь:
вороная, как смоль, ноги - струнки, и глаза не
хуже, чем у Бэлы; а какая сила! скачи хоть на
пятьдесят верст; а уж выезжена - как собака
бегает за хозяином, голос даже его знала!
Бывало, он ее никогда и не привязывает. Уж такая
разбойничья лошадь!..
В этот вечер Казбич был угрюмее, чем
когда-нибудь, и я заметил, что у него под
бешметом надета кольчуга. "Недаром на нем эта
кольчуга, - подумал я, - уж он, верно,
что-нибудь замышляет".
Душно стало в сакле, и я вышел на воздух
освежиться. Ночь уж ложилась на горы, и туман
начинал бродить по ущельям.
Мне вздумалось завернуть под навес, где стояли
наши лошади, посмотреть, есть ли у них корм, и
притом осторожность никогда не мешает: у меня же
была лошадь славная, и уж не один кабардинец на
нее умильно поглядывал, приговаривая: "Якши тхе,
чек якши!"3
Пробираюсь вдоль забора и вдруг слышу голоса;
один голос я тотчас узнал: это был повеса Азамат,
сын нашего хозяина; другой говорил реже и тише.
"О чем они тут толкуют? - подумал я, - уж не о
моей ли лошадке?" Вот присел я у забора и стал
прислушиваться, стараясь не пропустить ни одного
слова. Иногда шум песен и говор голосов, вылетая
из сакли, заглушали любопытный для меня
разговор.
- Славная у тебя лошадь! - говорил Азамат, -
если бы я был хозяин в доме и имел табун в
триста кобыл, то отдал бы половину за твоего
скакуна, Казбич!
"А! Казбич!" - подумал я и вспомнил кольчугу.
- Да, - отвечал Казбич после некоторого
молчания, - в целой Кабарде не найдешь такой.
Раз, - это было за Тереком, - я ездил с абреками
отбивать русские табуны; нам не посчастливилось,
и мы рассыпались кто куда. За мной неслись
четыре казака; уж я слышал за собою крики
гяуров, и передо мною был густой лес. Прилег я
на седло, поручил себе аллаху и в первый раз в
жизни оскорбил коня ударом плети. Как птица
нырнул он между ветвями; острые колючки рвали
мою одежду, сухие сучья карагача били меня по
лицу. Конь мой прыгал через пни, разрывал кусты
грудью. Лучше было бы мне его бросить у опушки и
скрыться в лесу пешком, да жаль было с ним
расстаться, - и пророк вознаградил меня.
Несколько пуль провизжало над моей головою; я уж
слышал, как спешившиеся казаки бежали по
следам... Вдруг передо мною рытвина глубокая;
скакун мой призадумался - и прыгнул. Задние его
копыта оборвались с противного берега, и он
повис на передних ногах; я бросил поводья и
полетел в овраг; это спасло моего коня: он
выскочил. Казаки все это видели, только ни один
не спустился меня искать: они, верно, думали,
что я убился до смерти, и я слышал, как они
бросились ловить моего коня. Сердце мое облилось
кровью; пополз я по густой траве вдоль по
оврагу, - смотрю: лес кончился, несколько
казаков выезжают из него на поляну, и вот
выскакивает прямо к ним мой Карагез; все
кинулись за ним с криком; долго, долго они за
ним гонялись, особенно один раза два чуть-чуть
не накинул ему на шею аркана; я задрожал,
опустил глаза и начал молиться. Через несколько
мгновений поднимаю их - и вижу: мой Карагез
летит, развевая хвост, вольный как ветер, а
гяуры далеко один за другим тянутся по степи на
измученных конях. Валлах! это правда, истинная
правда! До поздней ночи я сидел в своем овраге.
Вдруг, что ж ты думаешь, Азамат? во мраке слышу,
бегает по берегу оврага конь, фыркает, ржет и
бьет копытами о землю; я узнал голос моего
Карагеза; это был он, мой товарищ!.. С тех пор
мы не разлучались.
И слышно было, как он трепал рукою по гладкой
шее своего скакуна, давая ему разные нежные
названия.
- Если б у меня был табун в тысячу кобыл, -
сказал Азамат, - то отдал бы тебе весь за твоего
Карагеза.
- Йок4,
не хочу, - отвечал равнодушно Казбич.
- Послушай, Казбич, - говорил, ласкаясь к нему,
Азамат, - ты добрый человек, ты храбрый джигит,
а мой отец боится русских и не пускает меня в
горы; отдай мне свою лошадь, и я сделаю все, что
ты хочешь, украду для тебя у отца лучшую его
винтовку или шашку, что только пожелаешь, - а
шашка его настоящая гурда: приложи лезвием к
руке, сама в тело вопьется; а кольчуга - такая,
как твоя, нипочем.
Казбич молчал.
- В первый раз, как я увидел твоего коня, -
продолжал Азамат, когда он под тобой крутился и
прыгал, раздувая ноздри, и кремни брызгами
летели из-под копыт его, в моей душе сделалось
что-то непонятное, и с тех пор все мне
опостылело: на лучших скакунов моего отца
смотрел я с презрением, стыдно было мне на них
показаться, и тоска овладела мной; и, тоскуя,
просиживал я на утесе целые дни, и ежеминутно
мыслям моим являлся вороной скакун твой с своей
стройной поступью, с своим гладким, прямым, как
стрела, хребтом; он смотрел мне в глаза своими
бойкими глазами, как будто хотел слово
вымолвить. Я умру, Казбич, если ты мне не
продашь его! - сказал Азамат дрожащим голосом.
Мне послышалось, что он заплакал: а надо вам
сказать, что Азамат был преупрямый мальчишка, и
ничем, бывало, у него слез не выбьешь, даже
когда он был помоложе.
В ответ на его слезы послышалось что-то вроде
смеха.
- Послушай! - сказал твердым голосом Азамат, -
видишь, я на все решаюсь. Хочешь, я украду для
тебя мою сестру? Как она пляшет! как поет! а
вышивает золотом - чудо! Не бывало такой жены и
у турецкого падишаха ... Хочешь, дождись меня
завтра ночью там в ущелье, где бежит поток: я
пойду с нею мимо в соседний аул, - и она твоя.
Неужели не стоит Бэла твоего скакуна?
Долго, долго молчал Казбич; наконец вместо
ответа он затянул старинную песню вполголоса:5
Много красавиц в аулах у нас,
Звезды сияют во мраке их глаз.
Сладко любить их, завидная доля;
Но веселей молодецкая воля.
Золото купит четыре жены,
Конь же лихой не имеет цены:
Он и от вихря в степи не отстанет,
Он не изменит, он не обманет.
Напрасно упрашивал его Азамат согласиться, и
плакал, и льстил ему, и клялся; наконец Казбич
нетерпеливо прервал его:
- Поди прочь, безумный мальчишка! Где тебе
ездить на моем коне? На первых трех шагах он
тебя сбросит, и ты разобьешь себе затылок об
камни.
- Меня? - крикнул Азамат в бешенстве, и железо
детского кинжала зазвенело об кольчугу. С |
