Быстрая навигация: История отечественной литературы > Русская литература XIX века > Иван Гончаров > Публицистика

Иван Савич Поджабрин - Гончаров И.А.

Очерки

(1848)

— Авдей! — закричал он.

— Че-о изволит... — впросонках пробормотал тот.

— Не храпи! Эк ты храпишь: за две комнаты слышно. Храпенье прекратилось; место его заступила продолжительная, энергическая зевота с прибавочными звуками: ге! ге! ге!

— Не зевай или зевай как следует, про себя! — закричал Иван Савич.

Воцарилось молчание, но ненадолго. Поднялся сухой, продолжительный кашель. Приятель мой пожал плечами.

— Вот, кашлять стал! Не можешь посидеть смирно? А отчего кашель? оттого, что всё по сеням да по двору таскаешься в одном жилете. Говорил тебе: нет, не слушаешься. Ну смотри у меня и спи на дворе, а здесь я кашлять тебе не позволю.

После этого увещания оба замолчали, и Иван Савич опять принялся за свои занятия: за вытягивание и поджимание ног, за стряхивание пепла и проч.

Вдруг в зале послышались шаги Авдея. Он явился в кабинет и стал у дверей. То был низенький, плешивый, пожилой человек. Волосы у него на затылке были с проседью.

— Что тебе надо? — спросил Иван Савич.

— Я забыл вам сказать: дворник давеча говорил, что на вас хотят жаловаться...

— Кто? кому? — с испугом спросил Иван Савич.

— Хозяину жильцы.

— Жильцы? хозяину? — Да-с: слышь, женскому полу проходу не даем...

— Цс! что ты, дурак, орешь!

— Да-с. Вон этот чиновник, что против нас живет, — продолжал Авдей, — очень недоволен. Дворник говорит: как, говорит, твой барин со двора, так и жена эвтого чиновника на рынок-с с девкой идет. На что это, говорит, похоже? Муж-то, говорит, раз и пошел следом за вами и видел, говорит, как вы, вишь, вышли из переулка да с ней рядом и пошли, и был, говорит, очень, очень недоволен: ворчал целый день и только к вечеру угомонился, и то оттого, что выпил.

— Гм! какой варвар! — сказал Иван Савич, покачав головой, — ну?

— Еще, слышь, булочник жаловался...

— А этот на что?

— Всё, вишь, дочь его мимо наших окошек шмыгает да в кухню к нам часто заглядывает.

— В самом деле? На кого ж булочник жаловался: на меня или на дочь?

Не могу знать.

Так знаешь что? — сказал Иван Савич.

— Не могу знать.

— Ищи поскорей другую квартиру.

— Опять! — горестно сказал Авдей, — давно ли переменили.

— Давно ли! что ж делать: ты сам видишь, что нам житья здесь нет: притесняют. Долго ли до беды? Ищи!

— Этакую квартиру менять! — сказал Авдей, — и сарай, и ледничек особый...

— Вот еще! зачем нам ледничек! Мы дома не стряпаем, впрок ничего не запасаем.

— Как зачем-с? неровно пригодится. Вот раз дыню на лед клали... Мало ли зачем?

— Нет, ищи! Да мне эта квартира и надоела. Я уж всех здесь знаю; все наскучили. Не с кем пожуировать жизнию.

— А Марья Михайловна?..

— Ну уж дрянь-то! Ищи!

— Побойтесь Бога, Иван Савич, — сказал Авдей, — грешно, право, грешно.

— Полно! — с досадой возразил Иван Савич. — По-твоему, не пожуируй! Сиди вот этак с тобой да с Дианкой дома: не с кем слова сказать. Да еще пожалуются — беда выйдет, пристанут! Ищи. Да смотри, чтоб окна выходили на улицу и на двор. А если где заметишь в доме... понимаешь?.. того... так хоть на улицу и не будет окошек, нужды нет.

Ежедневный образ жизни Ивана Савича, как нынешние драмы, разделялся на три картины. Утро в должности. Это он называл серьезными занятиями, хотя иногда сидел там, ничего не делая. Обед в трактире, часто с приятелями. Тогда обедали шумно и напивались обыкновенно пьяны. Это называлось кутить и считалось делом большой важности. Вечер или в театре, или в обществе какой-нибудь соседки. Последнее значило у Ивана Савича и подобных ему жуировать жизнию. Выше и лучше этого он ничего не знал. Родители оставили ему небольшое состояние и познакомили его с порядочными людьми. Но он нашел, что знакомство с ними — сухая материя, и мало-помалу оставил их. Книг он не читал, хотя учился в каком-то учебном заведении. Но дух науки пронесся над его головой, не осенив ее крылом своим и не пробудив в нем любознательности. Каким он вступил в учебное заведение, таким и вышел, хотя, по заведенному в этом заведении похвальному обычаю, получил при выходе похвальный лист за прилежание, успехи и благонравное поведение.

На другой день Авдей доложил Ивану Савичу, что на трех воротах видел объявления и осмотрел две квартиры: обе казались хороши. Иван Савич оделся и отправился вместе с ним. Они пришли к большому четырехэтажному дому. У ворот сидел мужик в тулупе.

— Не дворник ли ты? — спросил его Иван Савич ласково.

Мужик зевнул и молча стал смотреть в другую сторону.

Где здесь дворник? — спросил Авдей.

Мужик молчал.

— Дома дворник? — спросил опять Иван Савич. Мужик посмотрел на них обоих и молчал.

— Да что ж ты, глух, что ли? говори!

— Я не здешний! — лениво отвечал мужик, запахивая тулуп.

— Так бы и говорил, чухна проклятая, — сказал Авдей, — а то молчит!

Они вошли на двор. Им навстречу попался еще мужик.

— Дворник? — спросил Иван Савич.

— Никак нет-с, — проворно отвечал мужик, приподняв шляпу, — вон где дворник живет. Извольте позвонить; кажись, дома. — Позвони, Авдей!

Авдей позвонил. В дворнической никто не пошевелился. Иван Савич позвонил сам сильнее: нет ответа. Авдей спустился со ступенек к засаленной двери и постучал кулаком. Молчание. И Иван Савич постучал посильнее. То же.

— А вы бы покрепче! — сказал тот же мужик, который, указав им конуру дворника, всё вертелся поодаль от них у ворот.

Иван Савич постучал очень крепко.

— А вы изо всей мочи! — сказал мужик.

У меня уж нет больше мочи. Поди-ка ты, Авдей!

Всё безуспешно.

— Пожалуйте-ка, я, — сказал мужик и застучал так, что стекла задребезжали.

Никто не откликнулся.

— Ну, видно, дома нет, — говорил мужик. — Я думал, не заснул ли он. Лют спать-то: нескоро добудишься. Нет ли разве на другом дворе?

Барин и слуга отправились на другой двор; за ними в качестве наблюдателя поплелся и мужик. Там бродили два гуся да пяток кур. В одном углу баба мыла кадку, в другом кучер рубил дрова.

— Не знаешь ли, тетка, — спросил Авдей, — где дворник? Нет ли его здесь?

— Нет, батюшка, не видать. Он должен быть на том дворе.

Они пошли опять на первый двор и прошли было уж ворота.

— Кого вам, господа, — закричал кучер, — дворника, что ли, надо?

И с этими словами вонзил топор в бревно, обернул его, поднял над головой и хлопнул оземь. Бревно разлетелось надвое; одна половинка ударила по коленке Авдея.

— Вишь тебя, леший... — сказал Авдей, прыгнув.

Кучер опустил топор к полу.

— Да, да, любезный, дворника. Где он? — спросил Иван Савич.

— Да, где он? — примолвил, почесывая коленку, Авдей.

Кучер поглядел на них, потом поплевал на ладони, взял топор и опять занес его над головой.

— Не знаю, не видал! — отвечал он, тряхнув головой, и вонзил топор в другое бревно.

— Зачем же ты ворочаешь по-пустому? — сказал Авдей. — Этакой народец!

И пошли прочь. Они уже решились идти на другую квартиру. Между тем Иван Савич глазел на окна всех этажей, и вдруг глаза его заблистали: в окне третьего этажа мелькнуло белое платье, потом показалось и тотчас спряталось кругленькое женское личико, осененное длинными черными локонами. Из-за него выглянуло другое, старое и некрасивое, женское лицо.

— Ну вот: тебя очень нужно! — проворчал Иван Савич, относя это ко второму явлению.

Когда они проходили мимо дворнической, из глубины ее, как из могилы, выдвинулась сонная фигура самого дворника, в рубашке, с самоваром в руках.

— Ты дворник? — спросил Авдей.

— Я-с. Что вашей милости угодно?

— Что! где ты прячешься! барин спрашивает тебя.

— Какой барин? — говорил дворник, поглядывая с любопытством на Ивана Савича.

— Мы тебя целый час ищем, — сказал Иван Савич.

— А вы бы позвонили.

— Мы даже трезвонили; руки отколотили, стуча в дверь.

— Не слыхал. Признаться, соснул маненько, — сказал дворник.

— Так не мы тебя разбудили? — спросил Иван Савич.

— Нет-с, я сам проснулся: диво, как я не слыхал. Мне только чуть дотронься до скобки, я и услышу.

— В третьем этаже здесь отдаются три комнаты и кухня? — спросил Иван Савич. — Покажи-ка нам.

— Сейчас-с. Вот ключи только возьму. Пожалуйте-с.

Он поставил самовар на землю и повел было их на лестницу, но вдруг заметил того мужика, который помогал Ивану Савичу и Авдею стучать в дверь, и воротился. И они воротились.

— А! ты здесь! — начал он кричать. — Зачем пожаловал? Послушай! толком тебе говорю: убирайся и не показывайся сюда, а не то, брат, худо будет. Хозяин велел тебя взашей вытолкать. Слыхал ты это?

Мужик спрятался за ворота.

— То-то же; будешь у меня прятаться, — примолвил дворник. — Пожалуйте-с!

Они пошли на лестницу. Дошедши до первого этажа, дворник бросился к окну в сенях посмотреть, ушел ли мужик. Но он оказался опять на дворе.

— Аль тебе мало слов? — кричал дворник, грозя из окна ключами, — ну так я кликну городового: он с тобой разделается; уходи, говорят, уходи, покуда цел. Пожалуйте-с.

И Иван Савич с Авдеем смотрели в окно и видели, как мужик опять спрятался. Пошли выше.

— А ведь, чай, не ушел, проклятый, — сказал дворник, всходя на площадку второго этажа. — Хоть побиться!

Наконец пришли в третий этаж к дверям. Дворник прежде всего подошел к окну.

— Не видать! — говорил он сам с собой. — Поди, чай, врет: не ушел! Этакая должность проклятая! Усмотри за ними! Пожалуйте-с.

Он стал отпирать двери. В это самое время из дверей противоположной квартиры выглянула та же самая хорошенькая головка, что смотрела из окна, и тотчас спряталась.

— Я думаю, я найму эту квартиру, — сказал Иван Савич и толкнул локтем Авдея.

Авдей отворотился.

— А? как ты думаешь, Авдей?

— Что вы, сударь, торопитесь, — отвечал он. — Может, еще не хороша.

— Как понравится, — примолвил дворник.

— Прехорошенькая, — заметил Иван Савич.

— Да ведь вы еще не видали ее; а может быть, она и холодна, — сказал Авдей.

— Холодна! как можно, холодна! — ворчал Иван Савич.

— Будьте покойны, — говорил дворник, махнув ключом и тряхнув головой, — такая жара, словно в печке: одни жильцы даже съехали оттого, что больно тепло.

— Как так?

— Четыре печки, сами посудите. В кухне русская, да и солнышко греет прямо в окошки. Жили иностранцы какие-то, и не понравилось; а нам, русским, пар костей не ломит. Довольны будете.

— Видишь, Авдей, кроме передней какая у тебя еще славная комната! — сказал Иван Савич.

— Что мне видеть-то! — проворчал Авдей, взяв картуз из одной руки в другую.

— Экой дурак! а ты отвечай по-человечески! — сердито заметил Иван Савич.

— Я и то по-человечески говорю; вестимо, человек: по-барски не умею, — сострил Авдей.

Квартира оказалась годною. Зала окнами выходила в переулок, а кабинет и спальня на двор. Всё, как хотелось Ивану Савичу.

— А что это за пятно на потолке, как будто мокрое? — спросил Авдей.

— Да, в самом деле, что это за пятно, и еще в спальне? — спросил и Иван Савич. — Кажется, течет сверху?

— Точно так-с, — отвечал дворник, наклонив немного голову в знак согласия, — протекает маленько. Ино бывает наверху ушат с водой прольют, оно и каплет в щель.

Иван Савич покачал головой.

— Не извольте сумлеваться, — поспешил примолвить дворник, — будете довольны. А это пятно — так ничего! не глядите на него — оно дрянь!

— Вижу, что дрянь. Но ведь этак, любезный, пожалуй, штукатурка отвалится да на нос упадет.

— И, нет-с, щекатурка крепка, не отмокнет: другой год каплет. Вы только, как станет капать, ведерко извольте подставить.

— А как не доглядишь, — сказал он, — да вода-то твоя на мебель или на платье потечет?

— Нет-с, услышите: ведь оно закаплет, словно дождь пойдет: так и забарабанит.

«Дождь в комнате! — думал Иван Савич, — лишнее совершенно лишнее!»

— Зачем же не замажут? — спросил он.

— Все тоже спрашивают, — отвечал дворник, — я сказывал хозяину, да он говорит, что уж он замазывал в ту пору еще, когда вот эти жильцы нанимали, что съехали. «Неужто, — говорит, — для каждого жильца стану замазывать!» — да еще ругнул меня.

Иван Савич задумался было, но вспомнил о соседке и махнул рукой.

— Что ж! ванны не нужно, — прибавил он, обращаясь к Авдею. — Стал под это пятно да попросил там вверху пролить ушат с водой, вот тебе и душ.

Он дал задаток.

— Позвольте, сударь, позвольте! — сказал торопливо Авдей и вырвал у дворника ассигнацию, — надо всё с толком делать: а есть ли сарай для дров?

— Есть: сажен на пять.

— Ну а ледничек особый?

— Ледника нет. Да на что вам ледник? У вас ведь нет хозяйства; али барин женат?

— Нет, мы холостые. Да как не нужно ледника? Случится поставить что...

— Да что вам ставить?

Как что? дыню иной раз...

— Ты всё вздор говоришь, Авдей; отдай задаток! — сказал Иван Савич.

— Вздор! — повторил тихонько Авдей. — Сам вздор делает: дрова, вишь, у него вздор и ледник вздор, а глазеть куда не надо — не вздор!

— Можно на хозяйский ледник поставить, коли что понадобится, — сказал дворник.

Авдей отдал задаток назад.

Пока слуга торговался, Иван Савич отворил ногой дверь из передней в сени и поглядывал в лорнет в полуотворенную дверь противоположной квартиры. Оттуда изредка выглядывали попеременно то молодое, то старое женское лицо.

— Ах, как мила! — бормотал Иван Савич, отворяя побольше дверь. — Черные глазки, свеженькая: можно пожуировать. Экое чучело! — говорил он потом, вдруг захлопывая дверь. — Какая беленькая шейка! О, да она много обещает! Никогда не видывал гаже хари! Что это она так часто выглядывает?

Вдруг в голове у него мелькнуло сомнение насчет соседки, и он тоже схватил ассигнацию из шапки дворника. Дворник потянулся было проворно прикрыть ее рукой, но не застал уж ее в шляпе и прикрыл пустое место. Он, разиня рот, смотрел, куда спрячет Иван Савич деньги. Но тот держал их в руке. Они вышли в сени.

— Кто тут живет напротив? —спросил Иван Савич.

— Тут-с... мужние жены, — отвечал дворник.

У Ивана Савича отлегло от сердца.

— Ну вот, слава Богу, что порядочное соседство: честные женщины, а то ведь иногда... попадешь так, что и жить нельзя!

И он бросил ассигнацию опять в шапку. Дворник сжал ее в кулак с ключом, а шапку надел.

— А тут кто?

— Тут-с барышня, дочь умершего чиновника.

— Слышишь, Авдей, барышня.

— Что мне слышать-то! — сказал Авдей.

— А вон там повыше кто? — спросил Иван Савич.

— Это-то?

— Да.

— Женатый чиновник.

— А внизу?

— Чиновник вдовец.

Иван Савич стал морщиться.

— А с другой стороны? — спросил он.

— Чиновник-с.

— Что за черт! А там? — говорил Иван Савич, указывая на самый верх, и, не дожидаясь ответа, сам кивнул головой, как будто догадываясь кто. И дворник кивнул.

— Тоже?

— Тоже.

— Хм! — с досадой сделал Иван Савич. — Женатый?

— Никак нет-с... у него экономка, Фекла Ондревна, всем распоряжается. Хорошая женщина, такая набожная: ни обедни, ни заутрени не пропустит. А про вашу милость, коли спросит хозяин, как прикажете доложить? Кто вы?

— Кто я? — с важностию произнес Иван Савич, подступая к дворнику.

Дворник попятился и снял шапку.

— Кто я? — повторил Иван Савич. — Я холостой... чиновник!

Дворник надел шапку, тряхнул головой и только что не сказал:

«Что за чудо! напугал понапрасну. Нам они не в диковинку».

Он запер дверь и тотчас посмотрел в окно из сеней.

— Нет, нету! — сказал он сам себе, — уж не пробрался ли на другой двор? чего доброго от этакого анафемского мужика ждать: он, пожалуй, и на другой двор пойдет, да даром: пусть пойдет, Фомка-то без сапог сидит.

Иван Савич с Авдеем стали сходить с лестницы. Им встретилась баба с корытом. Они слышали, как она остановилась с дворником.

— Здравствуйте, Савелий Микитич! — сказала она.

— Наше вам, Степанида Игнатьевна!

— Что это, никак вам Бог жильцов дает?

— Да, наняли.

— Кто такие?

— Вестимо, кто: чиновники. Я рад-радехонек. Теперь по этой черной лестнице у нас всё чиновники живут. А то уж как я боялся, чтоб не нанял какой мастеровой.

Дня через два на новую квартиру явился Авдей... За ним въехали на двор три воза с мебелью и другими домашними принадлежностями. Получше мебель и разные мелкие вещи несли солдаты на руках. Сам Авдей нагружен был мелочами, как верблюд. Одной рукой он обнял стенные часы; гири болтались и били его по животу. Между пальцами торчал маятник. В другой руке была лампа. Сзади из карманов сюртука выглядывали два бронзовые подсвечника. В зубах он держал кисет с табаком.

— Постой, постой! эк ты ломишь! — кричал он направо и налево. — Не ставь зеркала на грязь-то. Погоди носить: надо посмотреть, пройдет ли. Где дворник? да что ж он не отпирает? Господи воля Твоя! это сущая каторга. Нет, чтоб самому хоть немножко присмотреть.

— Да где барин-то твой? — спросил подошедший в это время дворник.

— Где! черт его знает, прости Господи, где! Любит на готовое приехать. Переезжай, говорит, Авдей, а я ужо к вечеру буду, да и был таков. Вот ты тут и переезжай как хочешь. Того и гляди, всё мое доброе растащат; а у меня одного платья рублей на семьдесят будет.

Долго еще раздавалась по двору команда Авдея. Он, как гончая собака, раз сто взбежал и сбежал по лестнице. Там поддержит уголок дивана или шкапа, там даст полезный совет, как обернуть мебель, верхом или низом.

— Вот так, вот так, — слышалось беспрестанно, — нет, нет, повыше, повыше, еще, пониже, пониже: так, так; ну, слава Богу, прошло!

Из окон глядели любопытные. Иные не отходили от окна во всё время перевозки: часа этак четыре. Всё по разным причинам. Один любит знать, какая у кого мебель, кто на чем спит, ест, — словом, любит соваться в чужие дела. Другому, видно, наскучили свои — и он зевает по целым часам на чужое добро. Третий любит замечать какие-нибудь особенности и судить о них по человеку. Четвертый — смотреть на разные мелкие вещицы.

— Вот шкап несут, — говорил один соседу.

— Теперь, чай, возьмут комод, — отвечал тот.

— Эх, картину-то как он взял, дурачина: того и гляди, заденет за перила! — и тут же не вытерпит и закричит из окна: — Смотри, картину-то, картину попортишь!

Экономка чиновника, Фекла Андревна, набожная женщина, оставалась у окна до тех пор, пока Авдей внес последнюю утварь — кадочку с песком, корзинку с пустыми бутылками, две сапожные щетки и кирпич. Она пересказала всё своему чиновнику.

— Новый жилец переехал, Семен Семеныч, — сказала она.

Семен Семеныч понюхал табаку, поправил крест в петлице и молчал.

— Богатый должен быть, — начала она опять, — нанял ту квартиру, что на нашу и на парадную лестницу выходит. Зало-то окнами на улицу: восемьдесят рублей в месяц ходит.

Тот всё молчит.

— Шандалы, я думаю, одни рублей сто заплачены; а столы, стулья какие! диваны красные и зеленые, да премягкие: я на один присела, пока он стоял в коридоре, так и ушла вот до этих пор, инда испужалась.

— До каких пор? — спросил Семен Семеныч флегматически.

— Вот до сих, — она показала рукой.

— А где он служит?

— Не успела спросить у человека: вот ужо разве.

— Добро, давайте-ка обедать, — сказал Семен Семеныч, — нечего растабарывать.

И хорошенькая соседка вертелась всё на пороге. Она прыгала и резвилась, как котенок, даже поговорила с Авдеем.

— А кто твой барин? — спросила она.

— Он-с, барин, сударыня.

— Знаю, да кто?

— Не могу знать, майор ли, советник ли какой: должен быть полковник.

— Где ж он?

— Кушать где-нибудь изволит.

— А разве он не дома кушает? А богат он?

И засыпала вопросами.

— Пусти меня заглянуть к вам, пока нет барина.

— Извольте, сударыня, да ведь у нас еще не убрато. Она вбежала, всё пересмотрела, посидела на всех диванах, креслах и выпорхнула как птичка.

— Вот погоди ты, егоза! — ворчал Авдей, разбираясь на новой квартире, — ужо он тебе всё сам расскажет, усадит тебя, уймешься, перестанешь прыгать-то!

Хлопоты Авдея заключились тем, что он побранился с верхней бабой, Степанидой Игнатьевной, знакомой дворника.

— Что ты, тетка, оставила ушат на дороге? убери! — сказал он.

— Ну, погоди, уберу.

— Чего годить! Вот барин приедет ужо, даст тебе.

— Боюсь я твоего барина! что он мне даст? Эка невидаль! мы сами чиновники.

— Убери, говорят тебе, старая ведьма!

— Еще ругается! как я скажу своему хозяину, так он тебе скорее даст. Будешь помнить, как ругаться, окаянный, каторжник, чтоб тебе ни дна ни покрышки...

Она еще звонко кричала, но Авдей захлопнул дверь.

— Ух! — сказал он, отирая пот с лица, — умаялся! С утра маковой росинки во рту не было. Хоть бы закусить чего-нибудь. Боюсь в лавочку сходить: неравно приедет. Да, чай, уж и заперто — поздно. Нешто выпить?

Он отворил маленький шкап, достал узенькую четырехугольную бутылку светло-зеленого стекла в плетенке, потом запер на крюк дверь, налил рюмку — и поставил ее на стол. Он оглядывал ее со всех сторон.

— Какая бутылка! — рассуждал он, смеючись, — словно наша косушка, а ликёра прозывается! Три целковых за этакую бутылочку — а? Ну, стоит ли? Вот деньги-то сорят! Как у них горло не прожжет? — ворчал он — и отхлебнул.

— Какая мерзость! — говорил он с гримасой, — а поди ж ты!

И выпил всю рюмку.

— Право, мерзость!

Между тем Иван Савич возвращался в это время домой. Пошел дождь, один из тех петербургских дождей, которым нельзя предвидеть конца.

Иван Савич позвонил у ворот — никто не показывался. Он другой раз — тоже никого. Наконец после третьего звонка послышались шаги дворника.

— Господи Боже мой! — ворчал он, идучи к воротам. — Что это такое? совсем покою нет: только заснул маленько, а тут черт какой-то и звонит... Кто тут?

— Я.

— Да кто ты?

— Новый жилец.

— Какой жилец?

— Что сегодня переехал.

— Что те надо?

— Как что: пусти поскорее, ты видишь, я под дождем.

— Ну вот погоди: я за ключом схожу.

Дворник ушел и пропал, а дождь лил как из ведра.

Иван Савич принялся опять звонить что есть мочи. После третьего звонка послышались шаги дворника и ворчанье.

— Что это такое, Господи, покою совсем нет. Должность проклятая... не дадут заснуть! Кто тут?

— Да я же, тебе говорят!

— Да кто ты?

— Новый жилец.

— Ты еще всё тут? не ушел? что те надо?

— Как что? ах ты разбойник! пустишь ли ты меня? я до костей промок.

— Ну вот погоди: ключ возьму.

Он пошел и, к удовольствию Ивана Савича, возвратился тотчас и начал вкладывать ключ в замок.

— Ну, скорее же! — сказал Иван Савич.

— Вот постой, что-то ключ не входит. Что это, Господи, за должность за проклятая, совсем покою нет! так и есть... не тот ключ взял: это от сарая.

— Отпирай же! — кричал Иван Савич, — не то...

— Да ты бы где-нибудь заснул: вишь ты, ключа-то долго теперь искать.

— Куда я пойду? Пусти сейчас.

— Ну вот погоди, принесу ключ.

Наконец через добрых полчаса Иван Савич попал к себе, а Авдей только что было собрался пить третью рюмку, как вдруг сильно застучали в дверь. Авдей проворно спрятал бутылку с рюмкой в шкап, обтер наскоро губы и отпер.

Вошел Иван Савич.

— Что, Авдей, совсем убрался? э! да ты еще ничего не расставил.

— Я один, — отвечал Авдей, — у меня две руки-то.

— Оттого-то и надо было убрать, что две. Вот еже�